– Лида, не читай ты всё подряд, там стандартный текст, – сказал Рома и подвинул ко мне ручку. – Банк просит, я же объяснял.
Нотариус ручку забрала. Просто взяла со стола двумя пальцами и поставила обратно в свой стаканчик.
– Я обязана зачитать договор вслух, – сказала она. – Порядок такой.
Кабинет был тесный, на втором этаже над аптекой. На подоконнике стоял фикус, обмотанный новогодней мишурой, хотя на дворе был октябрь. Я ещё подумала: то ли с прошлого года не сняли, то ли уже к следующему готовятся.
Инна Юрьевна читала ровно, без выражения, как инструкцию к стиральной машине. Стороны, паспорта, дата регистрации брака. Я кивала. Рома смотрел в телефон.
Потом она дошла до квартиры. Трёхкомнатная, на Октябрьской, приобретается на денежные средства, полученные супругом в дар от матери, Нечаевой Валентины Степановны, вырученные ею от продажи принадлежавшей ей квартиры в спальном районе.
– Подождите, – сказала я. – Какой продажи?
Инна Юрьевна подняла глаза. Сначала на меня, потом на Рому.
– Вы не знали?
Рома убрал телефон в карман куртки. Медленно, как будто боялся уронить.
– Лид, давай дома.
– Нет, давай здесь. Мама продала квартиру?
– Продала.
– Когда?
– В конце августа.
Шесть недель. Я посчитала прямо там, под столом, на пальцах, как в первом классе.
Нотариус дочитала пункт, раз уж начала. Квартира на Октябрьской, в том числе в части, оплаченной из кредита, становится личной собственностью супруга. Двушка на Молодёжной, которую мы с Ромой десять лет выплачивали, остаётся общей. Это шло отдельным пунктом, как будто мне кость кинули.
– Я должна вам разъяснить, – Инна Юрьевна сняла очки. – Если брак будет расторгнут, на квартиру на Октябрьской вы претендовать не сможете. Ни на какую часть. Даже если будете платить ипотеку наравне с супругом. Вам понятно?
– Теперь понятно.
– Подписывать будете?
– Нет.
Рома встал так резко, что стул проехал ножками по плитке. Сказал нотариусу «извините» и вышел. Платить за подготовку проекта пришлось мне. Мелочи не было, и Инна Юрьевна долго искала сдачу в каком-то почтовом конверте.
***
Он сидел в машине и не заводил.
Я села рядом. Сзади лежал пакет с Сониными кроссовками, мы их утром забрали из ремонта, и от пакета на всю машину несло обувным клеем.
– Ну, – сказала я. – Рассказывай.
– Что рассказывать. Маме семьдесят шесть. Пятый этаж без лифта, колени. Ты сама видела, как она по лестнице ползёт, с остановкой на каждой площадке. Однушку она продала. Мы берём трёшку на Октябрьской, второй этаж, лифт, поликлиника через дорогу. Будем жить все вместе. Двушку сдадим, как раз на ипотеку хватит.
– Подожди. Нашу общую двушку мы сдаём, и эти деньги идут в кредит за квартиру, которая будет только твоя?
– Лида, ну что ты считаешь, как на рынке.
– А как мне считать? Ты мне шесть недель ничего не говорил.
Он потёр переносицу.
– После Кристины мама сказала: только так. Ты же знаешь, как тогда вышло. Она мне отдала всё, что осталось от отца, а Кристина при разводе половину отсудила. Мама второй раз так не хочет. Это её деньги, она имеет право.
Про Кристину я знала. Все в семье знали, эту историю рассказывали на каждом дне рождения, как анекдот, только никто не смеялся.
– Её деньги – пусть, – сказала я. – Я на них не претендую. А кредит мы из чего платить будем? Из общей зарплаты. Моя в неё тоже входит, если ты не заметил.
– Кредит я сам.
– Сам ты его не потянешь, и ты это знаешь.
Он промолчал. Дура я была, что раньше не спросила, почему он весь сентябрь ездил к матери по воскресеньям не на час, как обычно, а на полдня. Думала – давление у неё.
– Покажи договор задатка, – сказала я.
Он показал. Фотографию в телефоне, криво снятую на коленке. Задаток двести тысяч, сделка тридцатого октября. Потом письмо из банка. Три миллиона одобрено, условие: брачный договор либо нотариальное согласие супруги на залог.
– Вот, – я ткнула пальцем в экран. – Согласие на залог. Я его хоть завтра подпишу.
– Мама не согласится.
– Мама тут при чём? Это банк, это наш кредит.
– При том, что без брачного договора кредитная часть получается общая. Мама так не хочет.
– Или ты так не хочешь?
Он не ответил. Завёл машину, посмотрел в зеркало, хотя сзади никого не было.
– Мама в пятницу отдаёт ключи покупателям, – сказал он. – В субботу переезжает к нам. Я Витьке уже позвонил, он приедет с газелью.
Сорок один год в коробках
Витька таскал коробки молча, по две сразу. На каждой свекровь написала маркером, что внутри. «Кухня». «Зима». «Ванная, не бить». На одной, самой тяжёлой, стояло просто: «Разное, Рома, не выкидывай».
Валентина Степановна стояла в прихожей в пальто и не раздевалась. Будто зашла на минутку и ещё не решила, оставаться или нет.
– Я ненадолго, – сказала она вместо «здравствуй». – До конца месяца. Потом на Октябрьскую.
Соня ещё в пятницу перетащила свои вещи к нам в комнату, на диван, и ходила в наушниках, не вынимая. Бабушке отдали её комнату. Семнадцать лет ребёнку, одиннадцатый класс, пробники каждую неделю, а спит теперь между родительским шкафом и сушилкой для белья. Ну и ладно, не маленькая. Так я себе и сказала.
Рома с Витькой уехали за вторым заходом. Свекровь наконец сняла пальто, повесила на мой крючок, а мою куртку перевесила на соседний. Села на табуретку у холодильника. Кухня у нас шесть метров, вдвоём уже не развернуться.
– Рома сказал, ты у нотариуса отказалась.
– Отказалась.
– Я так и думала. – Она разгладила юбку на коленях. – Лида, я тебе скажу прямо, по-другому не умею. Я свою квартиру продавала не для того, чтобы потом, если что, половина к тебе ушла. Одну невестку я уже обеспечила.
– Если что – это вы про развод? Вы нас уже развели?
– Никого я не развожу. Я про Кристину.
Двадцать с лишним лет назад Валентина Степановна отдала сыну на первую квартиру всё: деньги за отцовский гараж, свои накопления, серёжки, говорят, и те продала. Через два года Рома развёлся, и Кристина по суду получила половину. Никаких бумаг о дарении тогда не делали. Кто их тогда делал.
– Валентина Степановна, так оформите свою часть на себя. Прямо в договоре купли-продажи. Ваши три миллиона девятьсот – ваша доля, на ваше имя. Её никакая невестка не тронет. Ни эта, ни следующая.
– А ипотека?
– А ипотека общая. И то, что на неё куплено, тоже общее. По-честному.
Свекровь посмотрела на входную дверь, за которой только что громыхнул лифт. Смотрела долго.
– Это вы с Ромой решайте, – сказала она.
Не «нет». «Решайте». Я тогда внимания не обратила.
Потом она полезла в сумку и достала фиалку. Прямо в горшке, завёрнутом в пакет из-под молока, чтобы земля не сыпалась. Поставила на наш подоконник, отодвинула мой стакан с карандашами.
– У меня подоконник широкий был, – сказала она. Не мне, фиалке. – Сорок один год.
И ушла в Сонину комнату. Дверь прикрыла неплотно, и я слышала, как она там сидит и ничего не делает.
***
В понедельник на работе я два раза переделывала воск на мосту. Три единицы, дедушке из Сокола, ничего сложного, я такие двадцать лет делаю. А тут не шло.
Зоя сидела за соседним столом и полировала коронку. Над ней висел календарь за позапрошлый год, с котятами. Она его не снимала, говорила, котята хорошие, чего выкидывать.
Я ей всё рассказала. Не собиралась, а рассказала.
– А я бы подписала, – сказала Зоя, не поднимая головы. – Деньги её. Квартира её была. Чего ты туда лезешь?
– Ипотека-то общая будет.
– Ну так не плати. Пусть сам.
– Из чего сам? Из семейного бюджета. Из моего тоже.
– Лида, ты девятнадцать лет замужем. Ты что, разводиться собралась?
Я не собиралась. В том-то и дело.
– Вот и подпиши, – сказала Зоя. – Раз не собираешься, какая тебе разница, на кого записано.
Возразить мне было нечем. Я взяла шпатель и пошла переделывать воск в третий раз.
В техникум я когда-то пошла из-за тёти Гали. У неё сбоку был золотой зуб, и мне в двенадцать лет казалось, что красивее у человека во рту ничего быть не может. Когда я выучилась, золото уже никто не ставил. Впрочем, не о том речь.
Ночью я не спала. Соня сопела на диване, свекровь за стенкой два раза ходила на кухню пить воду. Лежала и думала: а может, правда подписать? Её деньги. Её сорок один год в спальном районе. Мне что, жалко? Потом начинала считать ипотеку и сбивалась на втором году.
Во вторник Рома пришёл с работы и не стал разуваться.
– Банку нужна бумага до двадцать восьмого, – сказал он прямо в прихожей. – Не будет бумаги – сделка сорвётся. Задаток продавец оставит себе. Двести тысяч, мамины. Этого ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты объяснил, почему нельзя долю на маму.
– Потому что нельзя.
И ушёл курить на лестницу. Хотя бросил, как он всем рассказывал, ещё позапрошлой зимой.
Одна фраза на холодном балконе
Полторы недели мы жили как в поезде дальнего следования. Все рядом, все вежливые, и никто ни с кем не разговаривает.
Свекровь вставала в шесть и варила овсянку на всех. Рома уходил, не завтракая. Соня ела стоя, с учебником по химии в другой руке.
В четверг дочь не выдержала.
– Мам, ну подпиши ты уже, – сказала она, не глядя на меня. – Бабушка ночами ходит, я слышу. Ей жить негде, а вы тут про какие-то доли.
– Соня, это не про подпись.
– А про что тогда?
Я не нашлась, что ответить. Серьёзно, стояла с половником и молчала. Соня схватила рюкзак и хлопнула дверью так, что у свекрови в комнате что-то упало. Потом выяснилось – рамка с фотографией Роминого отца. Стекло треснуло наискосок, свекровь заклеила его скотчем и поставила обратно.
Той же ночью я вышла на кухню в третьем часу. Рома сидел там в темноте, перед ним стояла кружка с холодным чаем, пакетик так и висел за край.
– Не спится? – спросила я.
– Нет.
Я села напротив. Свет включать не стала.
– Помнишь, где я жил после Кристины? – вдруг сказал он.
– У Витьки.
– У Витьки в гараже. Восемь месяцев. На раскладушке, с масляным обогревателем. Мыться ездил к матери через весь город, на двух автобусах. Мне тридцать лет было, Лида. У меня костюм на гвозде висел, я в нём на работу ходил.
Он говорил в кружку, не мне. Голос был не злой. Какой-то стёртый, как у человека, который долго кричал, только он не кричал.
– Я не про тебя, – сказал он. – Я вообще. Я больше так не хочу. Никогда.
Вот тут я чуть не сказала: ладно, подпишу. Уже рот открыла. Девятнадцать лет, в конце концов, что я, из-за бумажки буду.
– Дай мне до пятницы, – сказала я вместо этого.
Он кивнул. Кажется, даже обрадовался. Сполоснул кружку, поставил на сушилку донышком вверх, как я его все эти годы учила, и ушёл спать.
А я осталась. Сидела и смотрела на свекровину фиалку на подоконнике. В темноте она была похожа на кляксу.
***
В пятницу вечером свекровь ушла на балкон. Сидела там на табуретке в своём пальто, хотя было градуса три, не больше. Сказала, в комнате душно.
Я вынесла ей чай с лимоном. Она взяла кружку двумя руками, кивнула.
Внизу во дворе соседка с третьего этажа тащила из машины детские санки. В октябре. Снега не было и не обещали. Я так и не поняла, зачем они ей понадобились.
– Ты его не мучай, – сказала свекровь. – Он и так весь издёргался.
– Валентина Степановна, я один раз спрошу, и всё. Почему вы не хотите долю на себя?
Она повернулась ко мне. Очень удивлённо.
– Кто не хочет? Я хотела. Я Роме сразу сказала: давай на троих оформим. На тебя, на меня и на Соню. Соне потом всё равно достанется. А он говорит: мам, не надо, Лида сама предложила брачный договор, чтобы тебе спокойнее было. Я ещё подумала: вот же Лида умница.
– И вы у меня ни разу не спросили? За шесть недель?
– А чего спрашивать. Сын сказал.
Я поставила свою кружку на перила. Потом сняла, потому что она могла свалиться с четвёртого этажа кому-нибудь на голову.
– Он тебе не говорил, – сказала свекровь. Не спросила.
– Нет.
Она долго смотрела вниз, на соседку с санками.
– Ну и дурак, – сказала наконец.
Про кого из нас – не знаю до сих пор.
Всю субботу и воскресенье Рома был на даче у Витьки, помогал с крышей. Я ему не звонила. Сидела на кухне с листком и писала на нём столбиком, что у нас есть и кто за что платил. Листок потом выбросила, он мне был не нужен, я просто хотела увидеть это своими глазами.
В понедельник я отпросилась с обеда и пошла к Инне Юрьевне. Одна. Фикус всё так же стоял в мишуре.
– Брачный договор можно составить по-другому? – спросила я. – Квартира на Октябрьской его, целиком, вместе с кредитом. А двушка на Молодёжной моя. Тоже целиком.
Инна Юрьевна не удивилась. Наверное, у нотариусов вообще не бывает удивлённых лиц.
– Можно, если подпишут оба супруга. Режим имущества вы определяете сами. И на будущее тоже, если хотите – раздельный.
– И на будущее.
Она открыла на компьютере новый документ. Проект стоил мне три с половиной тысячи. Домой я шла пешком, через мост, и всю дорогу прижимала сумку к боку, как будто там лежали деньги, а не четыре листа бумаги.
Вечером я отправила Роме фотографии проекта, страницу за страницей. И одну строчку: во вторник, в три, у Инны Юрьевны.
Тот же кабинет, другой договор
Он пришёл. Я до последнего не была уверена, что придёт.
Свекровь приехала с ним. Села в коридоре на стул у двери, сумку положила на колени и сказала, что посидит здесь, ей так спокойнее.
Инна Юрьевна зачитала договор вслух. Весь, от начала до конца, тем же ровным голосом, что и в прошлый раз. Квартира на Октябрьской, в том числе в части, оплаченной кредитными средствами, – личная собственность супруга. Обязательства по кредиту – личные обязательства супруга. Квартира на Молодёжной – личная собственность супруги. Всё, что будет нажито дальше, у каждого своё.
Рома слушал, глядя в стол.
– Это полдвушки, Лида, – сказал он, когда она закончила. – Два с половиной миллиона. Ты понимаешь?
– А ипотека – пятнадцать лет по тридцать восемь тысяч в месяц. Посчитай, у тебя калькулятор в телефоне.
– Ты же понимаешь, что это грабёж.
– Нет, Рома. Это то, чего ты хотел. Чтобы всё было ясно и чтобы я ни на что не могла претендовать. Я и не претендую. Ни на квартиру, ни на кредит.
– Двушку ты у меня забираешь.
– Двушку я оставляю себе. Взамен того, что ты маме рассказал, будто брачный договор – моя идея.
Он дёрнул щекой и посмотрел на дверь. Дверь была прикрыта не до конца.
Инна Юрьевна сняла очки.
– Роман Андреевич, я обязана вам разъяснить. После подписания квартира на Молодёжной станет личной собственностью супруги. Вы утрачиваете права на неё, в том числе при расторжении брака. Вы понимаете, что подписываете?
Он молчал. Долго. Из коридора было слышно, как свекровь шуршит пакетом у себя на коленях.
Потом дверь приоткрылась.
– Подписывай, Рома, – сказала Валентина Степановна, не заходя. – Сам заварил.
Он подписал. Все три экземпляра, один за другим, не читая больше ни строчки. Ручку положил аккуратно, ровно по краю стола, и вышел, не дожидаясь меня. Мать взяла его под руку уже на лестнице.
Инна Юрьевна сказала, что документы на регистрацию отправит сама, в течение недели. Я кивнула. Потом ещё посидела, хотя меня никто не держал. Фикус в мишуре кто-то полил, на блюдце стояла вода.
Задаток не пропал. Сделку закрыли тридцатого, как и собирались.
***
В начале ноября Рома перевёз мать на Октябрьскую. Через три дня перевёз себя. Сказал, маме одной там нельзя, мало ли что, давление. Сказал, поживёт пока. Взял две сумки, бритву и свою кружку с отбитой ручкой.
Мы не разведены. Мы просто живём в разных концах города. Седьмую неделю.
Двушку я никому не сдала. Незачем, ипотеки у меня нет.
Соня ездит к ним по средам и на выходные. Бабушка кормит её сырниками, я это знаю, потому что Соня возвращается сытая и ужинать не садится. Про отца рассказывает мало. Один раз обмолвилась, что он сидит ночами на кухне с калькулятором и что-то пересчитывает.
– Мам, – сказала она в прошлое воскресенье, уже в куртке, в дверях. – Ты же могла просто подписать его вариант. Жили бы все вместе.
– Он мне шесть недель врал, Соня.
– Я знаю. – Она застегнула молнию до подбородка. – Но у бабушки теперь лифт. А у тебя никого.
И ушла.
Противно, если честно, когда семнадцатилетняя дочь говорит тебе то, что ты сама себе говоришь по ночам.
Свекровь позвонила мне один раз, в середине ноября. Спросила, не у меня ли её коробка, та самая, «Разное, Рома, не выкидывай». Коробка стояла у меня в прихожей за обувницей, её в суматохе так никто и не забрал. Я сказала: у меня, приезжайте. Она сказала: хорошо, в субботу. И не приехала. И больше не звонила.
Коробка до сих пор там. Я её не открывала.
Рома на мои сообщения отвечает коротко и по делу. Про Сонины курсы, про оплату её телефона. Вчера я написала ему, что на кухне потёк кран, а он всегда сам с ним возился. Он ответил через час: вызови сантехника, квартира теперь твоя.
Зоя на работе, когда узнала, сказала: ну ты даёшь, я бы так не смогла. Похвалила или нет, я так и не разобрала. Котята у неё над столом висят до сих пор.
Сантехника я вызвала. Пришёл молодой, в бахилах, поменял прокладку за десять минут и взял восемьсот рублей.
Вот и спрашиваю тех, кто дочитал. Вы бы на моём месте подписали его вариант, чтобы жить всем вместе под одной крышей, – или тоже потребовали бы двушку взамен, зная, что после этого семья разъедется по разным концам города?
