— Ишь ты! В четыре утра она легла! Барыня какая! Вставай бегом! В доме грязища, еды ни крошки, а она дрыхнет! — голос свекрови врезался в сон, как отбойный молоток в асфальт.
Я открыла глаза и уставилась в потолок. Виски сдавило. Часы на тумбочке показывали восемь ноль-ноль. Я легла всего три часа назад, закончив сдавать сложный проект, который кормил нас всех последний месяц. Но Зинаиде Ивановне было плевать на мои дедлайны. Для неё работа за ноутбуком — это не труд, а повод не мыть полы.
Я села на кровати, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Это была моя спальня, моя кровать и наша с Антоном «двушка», за которую мы платили ипотеку. Но последние три недели я чувствовала себя здесь бесправной приживалкой. Родители мужа приехали «погостить», а по факту — установить свои порядки.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Зинаида Ивановна в своем необъятном цветастом халате, уперев руки в бока.
— Чего сидим? Я там оладьи затеяла, муки нет. Сбегай в магазин, пока народу мало.
Я медленно выдохнула.
— Зинаида Ивановна, мука в нижнем ящике. А в магазин я не пойду. Я сплю.
— Спит она! — возмутилась свекровь. — Антон на работу голодный пошел, а у неё совести ни грамма! Я в твои годы уже хозяйство вела и детей в сад отводила!
Я молча встала и прошла мимо неё в ванную. Мне нужно было умыться, чтобы смыть с себя этот тягучий утренний кошмар.
На кухне сидел свёкор, Петр Ильич, и громко пил из моей любимой кружки. Той самой, которую я просила не брать. На столе уже громоздилась гора посуды, которую, разумеется, должна была мыть «хозяйка».
— О, явилась, — хмыкнул он. — А мы уж думали, к обеду встанешь.
Я подошла к столешнице, на которой лежали ключи от квартиры. Мои ключи. Брелок в виде маленькой серебряной кошки блеснул на солнце. Я коснулась его пальцем. Эта кошка была символом моей независимости — я купила этот брелок с первой крупной зарплаты, когда мы только въехали сюда. Теперь он казался мне единственным островком свободы в этом океане бытового абсурда.
— Где Антон? — спросила я, включая кофемашину.
— Ушел уже, — отмахнулась свекровь, рассыпая муку по всему столу. — Сказал, чтобы мы тебя не жалели, воспитывали. А то разбаловал он тебя.
Это была ложь. Я знала Антона. Он мог промолчать, мог уйти от конфликта, но сказать такое — нет. Однако самодовольство на лице Зинаиды Ивановны стало последней чертой.
— Воспитывали? — переспросила я тихо.
— А то как же! — она победно тряхнула головой. — Ты женщина, твое место у плиты, а не в экране глаза портить. Мы вот поживем тут еще месяцок, глядишь, и человеком станешь.
Я посмотрела на них. На муку на полу. На чужого мужчину с моей кружкой. На женщину, которая считала мой дом своим полигоном.
Я не стала кричать. Не стала плакать. Я просто прошла в комнату, сняла с зарядки ноутбук и положила его в сумку. Надела джинсы, свитер. Бросила в сумку кошелек и паспорт.
Вернулась в коридор, где свекровь уже перекладывала мои вещи в шкафу.
— Куда собралась? А пол мыть? — рявкнула она.
— На работу, — ответила я спокойно. — А вы живите. Раз уж вы здесь хозяева.
— Ты с ума сошла? Это и твой дом!
— Нет, — я взяла с тумбочки ключи с серебряной кошкой. — Пока вы здесь командуете, это не мой дом.
Я вышла из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь. Никаких хлопков, никакой истерики.
Утренний ветер ударил в лицо, принося облегчение. Я дошла до ближайшего парка, нашла свободную скамейку и набрала номер мужа.
— Полина? Ты проснулась? — голос Антона был виноватым. — Слушай, я знаю, мама там с утра шумела… Ты потерпи, ладно? Они же пожилые люди.
— Антон, я ушла, — перебила я его.
— Куда ушла? В магазин?
— Из дома. Я в парке. И я не вернусь, пока твои родители находятся в нашей квартире.
В трубке наступила тишина.
— Полина, не начинай. Куда им идти? У них билеты через две недели.
— Мне все равно, Антон. Сними им гостиницу. Отправь в деревню. Или переезжай к ним сам. Я больше не переступлю порог, пока там хозяйничает твоя мать. У тебя есть час, чтобы решить, кто для тебя важнее — жена или мамины капризы.
Я отключила телефон. Руки слегка подрагивали, но я заставила себя открыть ноутбук. Работа — лучшее средство привести мысли в порядок. Я сидела в парке, отвечала на письма, а мимо проходили люди, и никто из них не знал, что моя семейная жизнь висит на волоске.
Через сорок минут на аллее показался Антон. Он быстро шел, на ходу застегивая куртку. Вид у него был растрепанный.
Он сел рядом на скамейку и попытался взять меня за руку. Я отстранилась.
— Полина, ты серьезно? Из-за немытой посуды?
— Не из-за посуды, Антон! — я повернулась к нему. — Из-за неуважения. Твоя мать назвала меня ленивой барыней. Твой отец берет мои вещи и смеется мне в лицо. А ты молчишь.
— Я не хочу скандалов…
— А я не хочу жить в аду! — я сжала в руке ключи. — Смотри. Это ключи от моего дома. Если ты сейчас не пойдешь и не скажешь им уехать, я отдам эти ключи тебе. И подам на развод. Я не шучу, Антон. Я устала быть удобной.
Антон смотрел на меня, и в его глазах я видела борьбу. Привычка быть хорошим сыном боролась со страхом потерять меня.
— Они обидятся, — прошептал он. — Скажут, что я подкаблучник.
— Пусть говорят. Зато у тебя останется семья.
Я встала и закинула сумку на плечо.
— Я буду в кафе за углом. Жду твоего звонка ровно час. Если нет — я уезжаю к своим родителям.
Я ушла, не оборачиваясь. Это было трудно. Хотелось вернуться, всё сгладить, потерпеть еще немного. Но я знала: если уступлю сейчас, проиграю навсегда.
В кафе я заказала черный кофе и просто смотрела на часы.
Сорок минут. Пятьдесят.
Телефон молчал.
Я уже открыла приложение такси, когда экран засветился. Антон.
— Я всё решил, — его голос был уставшим. — Возвращайся.
— Они ушли?
— Они собирают вещи. Я вызвал машину до вокзала. Они поедут домой сегодня.
Я выдохнула.
— Ты им всё сказал?
— Сказал. Что это мой дом и моя жена. И если они не могут это уважать, то им здесь не место. Было много шума, Полина. Мама хваталась за сердце, отец ругался.
— Мне жаль, — искренне сказала я. — Правда жаль, что так вышло.
— Мне тоже. Но ты была права. Я должен был сделать это раньше. Приходи домой.
Я вернулась в квартиру через час. В коридоре стоял тяжелый, резкий запах чужих духов, которыми щедро поливалась свекровь, но было тихо. Идеально тихо.
Антон сидел на кухне. На столе стояла моя любимая кружка — вымытая и пустая. Рядом лежали ключи, которые родители, видимо, бросили перед уходом.
Я подошла и обняла мужа за плечи. Он уткнулся лицом мне в локоть.
— Они уехали. Сказали, ноги их здесь больше не будет.
— Это пройдет, — тихо сказала я. — Они остынут. Но теперь они будут знать, что сюда можно приходить только с уважением.
Вечер мы провели спокойно. Мы не обсуждали произошедшее, просто сидели рядом. Я чувствовала, как из стен уходит напряжение, как пространство снова становится моим.
Утром я проснулась сама, без будильника. Солнце заливало комнату. Я вышла на кухню, сделала себе кофе и подошла к подоконнику. Город внизу жил своей жизнью, спешили машины, шли люди, но здесь, внутри, был покой.
Я сделала глоток. Кофе был вкусным.
Я посмотрела на брелок с серебряной кошкой, лежащий на столе. Теперь это был не просто сувенир, а напоминание о том, что я могу защитить свои границы. Жизнь продолжалась, и в ней больше не было места для тех, кто пытается учить меня жить в моем собственном доме. Мы с Антоном справимся. Главное, что теперь мы на одной стороне.
