Твоя мать припёрлась к нам в шесть утра, чтобы проверить, постирала ли я твои рубашки! И ты сказал ей спасибо за заботу?! Я нашла человека, который выставил бы её за дверь, а не меня! Я подаю на развод, мне надоело жить втроем в одной постели! И только попробуй меня ударить или кинуть в меня что-то, я сразу же сниму побои и подам не только заявление на развод, а ещё и посажу тебя! — кричала жена, прячась за столом.

Елена сжимала руками спинку тяжелого дубового стула, словно это был щит, отделяющий её от безумия, которое творилось в их кухне последние полчаса. Её голос срывался на визг, но в глазах стояли не слёзы, а сухая, колючая ненависть. Она стояла босиком на холодном кафеле, в наспех накинутом халате, который еще хранил запах сна, теперь безвозвратно испорченного. Игорь сидел напротив, за столом, заваленным крошками, и с невозмутимым видом намазывал масло на кусок батона. Его спокойствие было не просто равнодушием — оно было вязким, тупым и непробиваемым, как старая резина. Он был в майке-алкоголичке, открывающей дряблые руки, и всем своим видом демонстрировал, что истерика жены его утомляет куда больше, чем ранний визит матери.

— Лена, прекрати орать, у меня от тебя мигрень начинается, — прошамкал он, отправляя бутерброд в рот. — Мама просто заехала перед рынком. У неё бессонница, она пожилой человек. Ну, зашла, ну, проверила шкаф. Что такого? Она же не чужой человек, она — мама. Она беспокоится, чтобы я на работу не пошел как чучело. Ты же вечно забываешь воротнички оттирать, а у неё глаз — алмаз.

— Глаз — алмаз? — переспросила Елена, чувствуя, как внутри закипает что-то черное и горячее. — Игорь, она открыла дверь своим ключом, пока мы спали! Она вошла в нашу спальню, включила свет и начала рыться в корзине с грязным бельем! Ты вообще слышишь себя? Я проснулась от того, что надо мной стоит твоя мать и трясет твоими трусами, выискивая там следы плохой стирки! Это не забота, Игорь! Это болезнь!

Она вспомнила этот момент: щелчок замка, спросонья показавшийся выстрелом, шаги в прихожей, и силуэт свекрови, нависающий над кроватью как призрак возмездия. И первое, что сказал Игорь, продрав глаза — не «Мама, выйди», а «Доброе утро, мам, чай будешь?». Это «чай будешь» окончательно добило Елену. Игорь тяжело вздохнул, отхлебнул уже остывший чай и, наконец, посмотрел на жену. В его взгляде читалось искреннее непониманием. Для него границы были чем-то абстрактным, существующим в других вселенных, но только не в мире, где царила Тамара Петровна.

— Ты преувеличиваешь, — буркнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Она просто хозяйственная. А ты, вместо того чтобы спасибо сказать за то, что она нам пятновыводитель принесла, устроила скандал. Ей же обидно. Она для нас старается, жизнь положила…

— Нет, Игорь, — перебила Елена уже тише, но от этого страшнее. — Она положила жизнь на то, чтобы никто рядом с тобой не чувствовал себя человеком.

На кухне повисла тяжелая пауза. Даже старый холодильник будто затих, перестав дребезжать. Игорь нахмурился, отложил бутерброд и впервые за всё утро посмотрел на жену внимательно.

— Ты сейчас мою мать оскорбляешь.

— А ты сейчас защищаешь женщину, которая приходит в наш дом как к себе в сарай! — Елена резко отпустила стул и выпрямилась. — Ты хоть раз спросил меня, как я себя чувствую? Хоть раз сказал ей: «Мам, не лезь»? Нет. Ты сидишь и жрешь бутерброд, пока я тут схожу с ума.

Игорь поморщился, будто разговор начал его раздражать сильнее обычного.

— Всё, началось. Опять драма. Нормальные бабы радуются, когда свекровь помогает.

— Помогает? — Елена горько усмехнулась. — Она вчера выбросила мой крем, потому что «химия». Позавчера переставила мои документы. На прошлой неделе заявила соседке, что я бесплодная, потому что «за три года не родила». Это помощь?

Игорь отвел взгляд. И это молчание вдруг стало для Елены окончательным ответом.

Она медленно подошла к столешнице, взяла телефон и открыла экран. Голос у неё стал удивительно спокойным.

— Я уже сняла квартиру.

Он резко поднял голову.

— Чего?

— Того. Вчера сняла. Однушку. На другом конце города. И сегодня я уеду.

Игорь фыркнул.

— Да кому ты нужна с таким характером?

Но фраза прозвучала неуверенно. Даже жалко.

Елена посмотрела на него долгим взглядом. Когда-то она любила этого человека. Любила до дрожи, до бессонницы, до бабочек в животе. А сейчас перед ней сидел чужой мужчина с масляными крошками на майке и мамиными словами вместо собственных мыслей.

— Вот в этом и проблема, Игорь. Я всё это время пыталась стать нужной тебе. А ты уже был женат. На своей маме.

Он резко ударил ладонью по столу.

— Не перегибай!

Елена даже не вздрогнула.

— Видишь? Именно поэтому я стою за стулом. Потому что уже знаю этот взгляд. Знаю, как ты начинаешь орать, когда тебе нечего сказать.

В этот момент в прихожей снова щелкнул замок.

Оба замерли.

На кухню уверенно вошла Тамара Петровна с двумя пакетами картошки.

— Игорёк, я тебе творог домашний принесла… — начала она и осеклась, увидев лица.

Потом прищурилась на Елену.

— Ну что, опять истерит?

Елена вдруг рассмеялась. Устало, почти обреченно.

— Вы даже не стучите уже. Зачем вам двери, правда?

— Я мать! — тут же вскинулась свекровь. — И имею право!

— Нет, — спокойно ответила Елена. — Уже нет.

Она прошла мимо них в спальню. Руки больше не дрожали. Внутри было пусто и легко одновременно. Она открыла шкаф, достала заранее собранную сумку и услышала за спиной голос Игоря:

— Ты серьезно сейчас уйдешь?

Елена обернулась.

Тамара Петровна уже что-то возмущенно шептала сыну, дергая его за локоть. Как всегда. Будто ему пять лет.

И тут Игорь неожиданно раздраженно вырвал руку.

— Мам, хватит.

Свекровь замолчала.

— Что? — растерянно переспросила она.

Он устало потер лицо.

— Хватит, я сказал.

На секунду в комнате стало тихо.

Елена смотрела на него без надежды. Слишком поздно. Он, кажется, тоже это понял.

Она надела куртку, взяла сумку и подошла к двери.

— Лена… — тихо сказал Игорь.

Но она уже открывала замок.

— Когда научишься жить своей жизнью, а не маминой — тогда и поговорим.

Дверь закрылась негромко.

А в квартире впервые за много лет стало слышно, как тикают часы.